Капуста с орегано…

Я шла с работы. После вечерней смены. У меня было много желаний и все они начинались с глаголов: лечь, съесть, посмотреть, закрыть, поспать…

Ребенок прихватил меня во дворе. Сияя полосатой от буйных гульбищ мордахой, заговорщицки заявил:

- Мам, я бы тебе кое-что сказал, но ты тогда сразу поднимешься наверх и прибьешь бабушку!

- О нет, – застонала я, глядя на подозрительно умильную сыновью морду.

- О да, – заверила меня морда торжествующе.

- Мявчит или гавчит? – уточнила я масштабы катастрофы.

- Пока еще только пищит, – расплылся Тим от нежности. – И ты не ругай бабушку. Она не сама. Ей его притащили…

Ну конечно, думала я, поднимаясь в лифте. Аж три раза. Что-то мне никого ниоткуда не таскают. А у моей сердобольной матушки словно контракт с центральным кошачьим роддомом. Откуда ей курьерской почтой присылают неприкаянных сирот всех мастей. У нас бесконечно кто-нибудь где-нибудь «мявчит». А если сильно не повезет – то от другого роддома у нас кто-нибудь «гавчит». А заодно оставляет где попало лужи, грызет обувь и прячет котлетки под бежевым ковром. Причем это МОЯ обувь и МОЙ ковер. Потому что дома у мамы обитает Масяня. Которая отнюдь не жаждет делиться с посторонними конкурентами жилплощадью и хозяйкой.

В квартиру я входила, многозначительно мурлыча мотив из прелестной оперетты: «За что, за что, о боже мой?…».

Мама вышла навстречу из кухни, мило и виновато улыбаясь.

- Знаешь… – начала она издалека.

- Знаю, – заверила я. – Где оно? Как всегда?

- Понимаешь, – заволновалась мама. – У тебя такое легкое и теплое одеяло…

- Понимаю, – вымученно кивнула я, направляясь в спальню.

Всех хвостатых беспризорников моя матерь жизнерадостно волочет в мою постель. Невзирая на мелочи вроде блох и антисанитарных условий предшествующего проживания. На все мои вопли и потрясания у нее перед носом фолиантами с фотографиями токсоплазмы и лишаев, она стала подстилать под них наивные чистые тряпочки. Мне, глядя на них, все время вспоминается тот самый пресловутый мертвый и его припарки.

Но в спальне меня ждал сюрприз. Точнее, его отсутствие. Под своим легким и теплым одеялом я никого не нашла. Вообще. Даже тряпочки.

- Мама! – завопила я.

- Оно сдохло? – хватаясь за сердце на ходу, влетела в комнату матушка.

- Хуже. Оно дематериализовалось.

Она в ужасе приоткрыла край одеяла и заворковала:

- Ох она, эта Маринка!.. Не заметила крошечку нашу маленькую, лапушку нашу сладенькую…

Маринка, еще не снявшая линзы, еще раз вперилась на собственную постель…

Кажется, в русскоязычном интернете это ощущение обычно пишется как «йоптваюмать!!!».

Не заметила.

Еще бы.

Я могла бы ЭТО проглотить. 

И не заметить.

- Мама, – сказала я, тыча пальцем. – Я даже не буду спрашивать, в своем ли ты уме. Мама. Я понимаю, что мы обречены бесконечно кого-нибудь кормить, воспитывать и пристраивать. Но у тебя глаза есть? Это не нужно еще кормить! Это нужно ДОНАШИВАТЬ! Ты что, кенгуру? Как ты себе это представляешь? У меня нет здесь инкубатора для недоношенных! Я не умею кормить их внутриутробно!!! Откуда вообще мог взяться этот…выкидыш???

- Ну почему сразу выкидыш? – обиделась мама. – И почему недоношенный? Он вполне развит!

- Мама! – шепотом, ненавидя себя за это понижение тона над спящим младенцем, возопила я. – Окстись! Он же ЛЫСЫЙ! Розовый и лысый! Где рос тот дуб??? Даже наша Масяня уже была с шерстью, а у нее только глаза открылись! Сколько ему – час, два? Ты что, лично принимала роды?!

- Он не сегодня родился, – возразила мама. – Ну…возможно, что вчера. Его мама вчера не выходила кушать, а сегодня дети таскали по двору …его.

- Да какого же черта ты его взяла? Его же милосерднее было сразу утопить!

- Топи, – нежно предложила мама. – А я пойду молока погрею…

Боже, боже… У меня мобильный телефон крупнее… А Тим уже наверняка его облизал и притиснул…

- Это хоть кошка? – безнадежно вопросила я в глубину квартиры. Лысое розовое существо, скрюченное в комочек, абсолютно не поддавалось классификации.

- Не знаю, – засомневалась мама, чуть не вызвав у меня инфаркт. – Возможно, что это котик.

Блин, придушила бы!.. Да не тебя, солнышко…

Солнышку уже несколько дней. Оно бодро лопает молоко из соски, на глазах обрастая тонкой и редкой шерсткой  – местами белой, местами темной, отлично спит в шапке, очень нежно мурлычет (правда, слух пока нужен отличный, чтобы это различить). Кажется, оно собирается выжить. По крайней мере, уже окончательно понятно, что это таки животное породы «кошка». С полом пока сложнее. Я уже вполне смирилась – и с кормлениями в два часа ночи, и с тетешканьем младенца на руках все время бодрствования (интересно, что с ними все это время делает мама-кошка???), и с тем, что ближайшие несколько недель мы будем таскать его, как переходящее знамя, не оставляя ни на минуту и пряча в карманах пузырьки от капель в нос с теплым молоком.

Я, братцы, того… С дальним прицелом. Я выкормлю. Выращу. Выкупаю. Проглистую. Научу ходить в лоток и есть самостоятельно, играть, спать не своем месте, любить хозяина и быть радостью и нежностью. Но вот потом…

Кошечку никому не надо?…

Кажется, обещает быть очень симпатишной…

 А как все хорошо начиналось… Мы с Тимом по организованности дадим сто очков вперед кому угодно. У нас еще с вечера все было готово – и собранный рюкзак, и купленные цветы, и одежда вплоть до носков и туфель. Утром мы спокойно и вовремя собрались, прихорошились и ровно в 8-15 стояли у парадного входа в школу. Явиться на линейку было велено к 8-30, поэтому мы были совершенно уверены, что все идет по плану. Первые сбои в плане случились, когда в 8-30 перед школой стояло все та же разношерстная толпа: пять первых классов с родителями, пятые классы и одиннадцатые. Толпой. Ни одного учителя. Как в этой песне мы должны были рассортироваться по классам, меня начинало серьезно беспокоить.

 На встрече я не была, в лицо учительницу видел Тим. Все, что он запомнил и мне озвучил – это то, что зовут ее Светлана Валерьевна, и у нее был розовый костюм. И я понимала, что если она переоденется по торжественному случаю, мне это описание поможет, как зайцу -  стоп-сигнал.

 Без пятнадцати девять наконец показались учителя первых классов. Оптом. Все пятеро. В толпе первоклашек и их предков случился большой затор, когда все ломанулись к узнанным своим классным кураторам. Я отошла в сторонку с Тимом, подождала, пока толпа разделится на пять кучек и показала Тиму каждого из пяти учителей. Одну он выбрал, и она, слава богу, его даже узнала.

 В этот момент с крыльца школы в микрофон заорали, что начинается построение. Одиннадцатым классам было велено встать по ширине двора лицом к входу, пятым – по длине вдоль клумбы. А первым – «выстроится в колонну вдоль улицы Калинина». Клятая улица Калинина представляла из себя узкий кривой переулок, уходящий за школу, который через пять минут оказался насмерть забитым. Классы снова перепутались между собой, и я оценила предусмотрительность нашей учительницы, которая еще перед входом в школу успела повязать каждому из «своих» детей ярко-желтую ленту на запястье. Особенно я этому обрадовалась, когда из неумолкающего микрофона раздалась следующая команда: родителям первоклашек надлежало покинуть улицу Калинина и вернуться ко входу в школу, чтобы увидеть торжественный выход наших детей на линейку. Вспомянув черта, родители сквозь плотный строй детей покорно потащились ко входу. И как раз тогда, когда половина нас уже перед ним стояла, команду немножечко уточнили: родителям и правда надо было вернуться ко входу, но забрав у детей букеты и оставив им рюкзаки. Дружным стадом мы потащились назад в переулок к нашим изнывающим детям.

 В Бишкеке с утра было 30 градусов. Мы толклись на солнцепеке уже больше часа. У детей съехали банты, развязались шнурки, расстегнулись портфели. Над толпой малышей понесся негромкий матерный шепоток родителей.

 Когда мы обнялись с букетами и вернулись ко входу, выяснилось, что мы встали неправильно и нужно встать вдоль клумбы по длине. Мы пошли и встали. Человек этак 200 родителей. Микрофон зашелся в припадке, потому что мы дисциплинированно встали ПЕРЕД пятыми классами и их родителями. Через микрофон было предложено быстро встать позади них всех. Теперь зашлись в припадке родители, которые собирались фотографировать и снимать на камеры своих чад на их первой линейке. Поэтому было решено переставить малочисленные пятые классы напротив клумбы, а нас оставить где стоим.

 Мне этот балаган уже нешуточно напоминал экранизацию анекдота «Граждане пассажиры! Поезд на Воркутю отходит с первого путю…». Пока мы все искали пятый по счету правильный путь, второй микрофон исходил криком на тему «а давайте уже наконец построимся и начнем!».

 Не успели мы махнуться клумбой с пятыми классами, как их количество начало стремительно прибывать. Выяснилось, что какой-то разгильдяй назначил им явиться на линейку не к 9-00, а к 10-00. Вот они и явились. После чего нас снова поменяли сторонами клумбы!!! Я уже хотела лечь посреди этой клумбы, уютно свернувшись, подложить под голову букет роз и подождать окончания этого театра абсурда, когда все это действо наконец велено было остановить и начать линейку.

 Она была долгой. Она была жаркой. Она была скучной. Наши дети чесались, зевали, присаживались на корточки, задирали друг друга… Половина хотела пить, половина, у кого с собой была вода, ее вылакали и теперь хотели совсем наоборот… Мой ребенок пялился в небо, на дорожку, на портфель соседа, в неведомые дали – куда угодно, только не на с чувством говорящих первых лиц лицея. Я с ужасом ждала, что сейчас Тим тихонько покинет строй, подойдет и скажет, что он уже все понял, и мы можем идти домой – с него вполне станется…

 Официальные лица несли официальную околесицу. Долго и с чувством. А потом кто-то вспомнил веселую игру про «поезд на Воркутю» и решил сыграть в нее еще раз. Одиннадцатым классам было предложено взять первоклашек за руки и отвести их в кабинеты на первый в школьной жизни урок… Как вы понимаете, маршрута следования и списков на тему кого – куда, бедным выпускникам не предложили. Поэтому они толпой смешались с нашими мелкими, похватали по штуке в каждую руку и поволокли внутрь школы. Родители, сами еще не зная, где находятся те кабинеты, возопили и кинулись следом.

 В коридоре, где образовалась натуральная пробка, я еще раз порадовалась нашей учительнице. На дверях нашего кабинета висели банты из все той же желтой ленты, что и  на ручонках наших чад. И все желтоленточные гаврики были доведены до нужной двери. По крайней мере, среди мечущихся по коридору потеряшек наших не было…

 Следующие сорок минут нашим усталым детям рассказывали что-то о толерантности и национальной терпимости – в свете недавних революций и межэтнических столкновений именно эту тему для первого урока утвердило министерство образования. Вымотанные родители толклись в коридорах у дверей, костеря и министерство, и неорганизованную администрацию школы, на чем свет стоит.

 Фотографий не получилось, потому что снимать с нашей точки было просто нечего. Все впечатления ребенка начались и закончились уроком. Плюс ко всему, из-за ужасной затянутости этого действа, я в 11 часов уехала на работу, ждать больше не могла, а наш растяпистый дедушка умудрился дословно выполнить мое поручение «забрать из класса ребенка, когда урок закончится». Ребенка он как раз и забрал. Разложенные перед носом ребенка на парте стопки книг и тетрадей остались лежать там, где лежали. И даже тот факт, что завтра попросили уже принести букварь и математику, нашего деда просто удивил – «А где взять букварь и какой – они не сказали…»… Видимо, на солнце перегрелась все. И взрослые, и дети.

 Вечером Тим с ужасом спросил меня:

- А эта вот… линейка которая… Она будет в школе каждый день?!

Я утешила его, что в следующий раз он попадет на нее уже пятиклассником, и это сильно добавило дитю энтузиазма перед вторым школьным днем…

 В нашей жизни началась новая эра…

Братцы, Жанна Д`Арк была не просто героиней! Она святая, честное слово…

«А однажды как-то раз в нашем доме свет погас»… Однажды было в среду.  Нет, у меня в принципе есть заряжаемая китайская лампа, но такое вот однажды в нашем доме бывает в среднем раз в полгода, а столько даже самые крепкие аккумуляторы не выдержат. Поэтому мы с Тимом зажгли свечи. Мне подружайка из России прислала в подарок такой миленький подсвечничек на три свечки в круглых металлических баночках. Мы запалили все три. Горели они все время, пока длилось «однажды», то есть часа два с копейками. А потом Тимус лег спать, и я решила последовать его благому примеру… Последним пунктом перед сеансом сновидений у меня значилось погашение свечей. Не спрашивайте меня, дуру, на какой ляд я взяла подсвечник в руку! Хотя тогда я еще не знала, насколько я дура…

Свечки горели часа два. Металлические круглые банки были полны расплавленным…фигней, из которой китайцы ваяют свои свечи, короче. Я не знаю, по какому такому закону физики случилось дальнейшее, но оно случилось. Когда я могутно дунула на свечи, пламя с фитиля перекинулось на расплавленный парафин, и свечи превратились в факелы. А через долю секунды три факела выплеснулись из банок мне на руку, все еще продолжая гореть…

… У меня хороший болевой порог. У меня богатейший опыт разного рода травм и опыт перенесения боли. Я рожала, наконец, и сделала пять операций на глаза. И до вечера среды при всем том я искренне полагала фразу «потемнело от боли в глазах» просто метафорой. А зря. У меня не просто потемнело в глазах… Весь мир ухнул во тьму, я захлебнулась придушенным воплем и повалилась назад. Сзади меня радостно принял угол шкафа. Слава всем богам, на моей руке оно наконец погасло, не перелившись на ковер. В наступившей кромешной тьме я даже разобрать не могла, что там с моей рукой. Ощущение было, что мне ее к японской матери оторвали.

Я продержалась две минуты. Их хватило, чтобы доковылять до Тима в зал, присесть рядом и успокоить напуганного воплем ребенка, что кривоногая мама упала в спальне и ударилась башкой – вот шишка, видишь, солнышко? Деть ощупал мою голову, успокоился, посоветовал мне приложить к голове мороженый куриный окорочок и обнял свою подушку, засыпая.

Я на ощупь вышла из зала, плотно закрыла дверь и опрометью кинулась в кухню. Зажечь газ левой рукой, стараясь не касаться ничем правой, было нелегким делом…  Еще сложнее было сдержать желание завыть от боли на луну низким басом. В неверном свете горящего газа я осмотрела руку. Два пальца в хлам, до сплошного пузыря с вкраплениями почерневшего мяса, один палец внешне получше, но по ощущениям – еще больней, ладонь и тыльная сторона, а также оставшиеся два пальца получше, не больше, чем первая степень. Когда терпеть стало невыносимо, я засунула руку в холодную руку и обрела способность шевелить мозгами.

Первый результат шевеления – позвонить в 103. Пока я металась, ища чашку, с которой могу доковылять до стационарного телефона, дали проклятый свет и заработала радиотрубка.  При электричестве на мою руку было лучше даже не смотреть. Звонила я минут пять… За это время я успела отстрадать все свои грехи минимум за прошлый год… А потом тетка наконец сняла трубку. Я обрисовала ей ситуацию и попросила приехать.

- Нет, – твердо отрезала тетка. – У вас же рука, а не нога? Значит, вы – ходячая. Собирайтесь и поезжайте в 4 горбольницу, в ожоговое отделение.

Я вспомнила, где это расположено, и взвыла от отчаяния. Придется брать с собой ведро и пакет со льдом.

- А ДО больницы что можно сделать, чтобы унять хотя бы боль?

- Подержите под холодной водой подольше. А потом аккуратно оберните чистым полотном и езжайте.

- А чего делать нельзя ни в коем случае? – дисциплинированно спрашивала я хриплым голосом, баюкая руку в воде.

- Бинтовать ожог. Прокалывать пузыри. Мазать маслом. Мочить ожог.

У меня шарики заехали за ролики.  Болевой шок у меня или что? Как нельзя мочить?

- Но вы же только что сказали, что надо сунуть лапу в воду!

- Все правильно, – удивилась тетка тупому вопросу. – Сначала держать в холодной воде. А потом не мочить ни в коем случае!

Я от диких ощущений, что у меня отваливаются пальцы, даже уточнять не стала, где пролегает временнАя граница между «сначала» и «потом». Мне надо было в больницу. Мне как воздух требовалось обезболивающее. Сначала я позвонила маме. Мама звонку в одиннадцатом часу ночи не обрадовалась.

- Мам, – давилась я словами. – Мам, ты приди, побудь с Тимкой. Мне надо в больницу. На меня выплеснулись свечи и обожгли мне руку до костей… И шишка у меня на затылке с кулак…

- Господи, – выдохнула мама. А через мгновение уточнила,  – То есть свечи сначала на тебя выплеснулись, а потом подсвечник размахнулся и треснул тебя по башке?..

Пока она шла, я с трудом вылезла из пижамы и переоделась в джинсы. Штаны остались расстегнутыми, а шнурки на кроссовках – развязанными, но я надеялась, что родня меня оденет, как доберется.  И позвонила Сашке. Идти ловить такси у меня просто не было сил, да и оставшиеся таяли с каждым мгновением. Я стометровыми шагами приближалась к варианту завыть по-бабьи в голос.

- Саш, – проскулила я жалобно, опустив извинения.  – Отвезешь меня в больницу? У меня ожог ужасный на руке – на меня свечи упали,  и шишка на голове…

- Еду, – среагировал Сашка. – Зая моя, а что, свечи падали на тебя в кирпиче?..

На этот невинный вопрос «зая» так завернула русским народным языком, что Сашка как-то сразу понял, что «ужасный ожог» – это не женское кокетство.

В больнице нас встретили без восторгов. Была уже почти ночь. Пока меня осматривали, я прокусила к матушке себе губу в кровь. Но не заорала. Правда, я наконец стала плакать. А это сподвигло Сашку поставить на ухи все отделение – кажется, он и не подозревал до сего момента, что я умею плакать. Я умела… Я наревела там ведро слез, пока мне кололи всякую дрянь и мазали чем-то руку. Боль не утихла даже после укола. А хирург так и вовсе утешил меня, что больно будет сильно еще денька три, потом боль притупится. В тот момент я искренне опасалась до этого «потом» не дожить… 

Диагноз был неутешительный – ожоги второй-третьей степени на трех пальцах, первой – на остальной поверхности кисти и запястья, ожоговое поражение сустава. В перспективе мне грозит, что сойдут все три ногтевых пластины и станется ограниченной в движении верхняя фаланга мизинца. Как это выглядит, други, – лучше и не представлять. А бинтовать нельзя.

- Но хоть какую-то повязку, – просила я. – Доктор, мне на работу через пять часов, я как такая пойду???

- На какую работу? – хмыкнул хирург. – Дай бог, чтоб ты через пять часов уснуть смогла…

Этот вариант меня не плющил однозначно. Я только нашла новую хорошую работу, еще не прошел испытательный срок, у меня нет сейчас сменщицы и НЕ выйти – это даже не обсуждается. Сашка ни в чем меня не убеждал. Он верил, что скоро я сама дойду от боли до нужного решения.

К утру я дошла. В буквальном смысле. Меня бы не взяли в партизаны. Я пытки плохо переношу. Я ходила взад-вперед по квартире. Я дрожала, потому что у меня поднялась температура. Я плохо и невнятно говорила, но не затыкалась ни на минуту. Я перетравила Сашке все байки, какие знала, и сама истерически над ними ржала. Я накушалась кетонала до звона в ушах и расплывчатого зрения. А проклятая боль все грызла и грызла. К пяти утра я уже понимала лис, отгрызающих себе лапу в капкане. Я уже готова была положить лапу на стол и хряпнуть по ней топором, лишь бы эта раздирающая боль наконец утихла.

В шесть утра из зеркала смотрели потухшие глаза на бледной роже, запавшие и окруженные противной синевой. Краситься левой я не умею… Линзы мне вставил Сашка, и он же пообещал вечером их вынуть. Рука висела плетью, а я и не пыталась ее поднимать – даже от шевеления воздуха боль начинала и вовсе зашкаливать.

И все-таки я выжила! И выдержала 12-часовой рабочий день! И ничего не напортачила, и ничего не напутала, и только делала все левой, потому что правая висела плетью, прикрытая опущенной манжетой рубашки…

Я и печатаю левой.  Поэтому редко и медленно…

Но против трех дней, когда кетонал был на завтрак, обед и ужин, сейчас я уже пью его только на ночь. Хотя, по-моему, я просто привыкла к ощущению, что меня кто-то ест. И начал он с пальцев. И зубы у него острые, но глупые, потому что пока он так эту руку и не отгрыз. Но надо признать, он ОЧЕНЬ старается…

Понедельник у нас день заполошный. А в обеденное время и подавно. Поэтому днем в офисе остался один Коллега. Я получила приглашение на обед, с которого ускакала за объявлениями по точкам, шеф убыл по делам, а остальные не вернулись с объезда клиентов. Коллега не сильно тяготился одиночеством, пока не пришла ему нужна посетить клозет.

Тут придется углубиться в архитектурные подробности. Клозет у нас замыкает узкий коридорчик, в который под прямым углом выходят две двери – собственно туалетная и дверь от зала типографии. Причем обе двери открываются наружу. Что и привело к сегодняшней эпопее.

Коллега мужчина немелкий. Проходя в клозет по коридору, он задел двери от типографии. Совсем легонько. Ровно настолько, чтобы они сошли с привычной ширины открывания. Собственно, он этого даже не заметил. Пока ему не понадобилось выйти из «кабинета задумчивости» по окончании нехитрых дел. Когда он толкнул дверь клозета, открывая ее, она приоткрылась на три сантиметра – и намертво сцепилась дверными ручками с дверью от типографии, образовав надежно укрепленный косяками треугольник. Еще не поняв масштабов, коллега ударил в дверь сильнее. Дверь скрипнула и встала, что называется, колом.

Когда коллега оценил катастрофу, ему резко подурнело. Я с учетом обеда и объявлений ушла на два часа. Шеф – неизвестно насколько. Остальные могли приехать к вечеру. У коллеги намечался удивительно приятный рабочий день. Верхом на горшке. Конечно, если бы он принадлежал к рядам нынешней молодежи, вопрос решился бы одним телефонным звонком. Но еще до сегодняшнего дня коллега никогда не брал с собой в клозет мобильный…

Но что пугало его больше всего – открытая дверь с улицы в совершенно обезлюдевший офис, полный оргтехники и прочих дорогостоящих вещей. Вывеска у нас неприметная, а рядом популярный магазинчик, так что в нашу дверь ломятся посторонние по три раза в полчаса. А с учетом нынешней революционной обстановки, перспектива рисовалась окончательно мрачная. Коллега понимал, что вошедшие могут вынести весь офис под его беспомощный вой. И даже понимал, что в результате такого кошмара ему лучше добровольно утопиться в горшке, не дожидаясь нашего прихода.

Поэтому он решил орать. Громко. Каждый раз, как услышит звук открывающейся двери в офис. Чтобы спугнуть потенциальных воров и мародеров…

По его словам, за то время, что он страдал в замкнутом пространстве клозета, в дверь пытались войти дважды. На что он диким и непотребным образом вопил. Я не знаю, что подумали вошедшие (к нам еще и клиенты иногда приходят!), но трупов умерших от инфаркта визитеров я не обнаружила на крыльце, когда вернулась. И следов их непроизвольных действий от испуга – тоже.

Да, вы правильно поняли. Я через два часа вернулась. И разыграла последний акт этой драмы.

Я возвращалась в хорошем настроении. Я люблю дождик, весело звеневший по зонту. В наушниках от ай-пода надрывались на максимальной громкости любимые итальянцы 80-х. Я привычно поднялась на крыльцо и привычно толкнула незапертую дверь в офис.

И чуть не упала на пороге, услышав какой-то нечленораздельный вой и увидев, как припадочно содрогнулись и загрохотали двери в коридорчике…

Я тоже травмирована революцией. И первое, что пришло мне в голову – нашу типографию грабят, а коллега вступил в неравную схватку с мародерами. Я мгновенно отшвырнула свою сумку и зонтик и схватила с обеденной тумбочки нож-хлеборез – так, как меня учила знакомая десантура: лезвие параллельно предплечью острием от себя… И кинулась на помощь коллеге в типографию – мысль о том, что могут воровать наш толчок, мне как-то не пришла в запале…

Между мной и помощью мешалась полуоткрытая дверь типографии. В которую я с нахрапа и саданула плечом…

Как выяснилось, мой бараний вес, помноженный на ускорение разбега и дурь моего глухого от наушников организма, может-таки представлять нехилую угрозу здоровью… Я даже не поняла, почему от моего удара по дверям что-то вдалеке загрохотало, потрясенная тем, что в типографии была абсолютная пустота и тишь.

Перепугавшись, я выколупнула наушники и тихонько попятилась обратно в коридор. В туалете почему-то горел свет, и я осторожно лезвием ножа приоткрыла дверь, нажав предварительно на ручку, чтобы она выскочила из-под ручки дверей типографии. Внутри раздался вопль раненого вепря, и я, едва не грохнувшись от ужаса, орала еще громче и гораздо нецензурнее, пока не увидела редкостную картину: на крышке унитаза сидел коллега, обхватив поджатые коленки и таращась на меня квадратными глазами…

Когда он услышал третье по счету открывание дверей, он уже привычно дико заорал. Но если в первых двух случаях двери тут же закрыли, то тут коллега услышал шум чего-то падающего и приближающийся топот. Он позвал, надеясь, что пришел кто-то из своих, но ему не ответили. Пытаясь хоть как-то повлиять на ситуацию, коллега тесно приник лицом к щели в приоткрытой двери, и в этот момент дверь совершила боксерский хук слева и вдарила коллегу вдоль всей физиономии с адской силой… Выползая из угла из-за унитаза, он с ужасом увидел в щели блеск от лезвия кинжала – и заорал уже совершенно непроизвольно…

Когда мы закончили наши дуэтные выступления, выяснилось, что коллеге дверью изрядно разбило лицо, локтем он приложился об трубы в падении, с унитаза слетела крышка бачка и перевернулось мусорное ведро, у меня при звуках итальянского ретро теперь наступает приступ гомерического хохота, а коллега, напротив, поклялся не переступать порог увеселительных заведений без мобильного в руке. А лучше – в двух руках. Вдруг батарейка сядет?..

Я знаю, раньше ты всегда меня читала… Может быть, и теперь, откуда-нибудь…

Я сразу за вас испугалась. Не стала звонить, потому что понимала, что не до нас вам сейчас. А наутро получила от тебя это сообщение. Попыталась ответить – и увидела, что твой профайл уже удален… Я хочу верить, что это не потому, что лично я чем-то тебя обидела. Что это – тоже еще одно ужасное следствие того, что творится сейчас в Бишкеке. Я никогда, наверное, не прощу этой новой власти с ее мерзким лицом еще и этого – что она лишает меня друзей. Но знаешь, друг мой далекий, дружба – она на то и дружба, чтобы независимо от властей и запретов… Я верю и молюсь, чтобы у вас все было хорошо. Чтобы не пострадала ваша семья никак, ничем, и хотя бы временно оказалась подальше от этого бардака и безвластия. Лишь бы вы сейчас были в безопасности! Мы всегда были и будем вашими друзьями! И если вдруг когда-нибудь, что-нибудь понадобится (я понимаю, что какой уж там с меня толк и помощь, ну а вдруг?)  – просто свяжись со мной, любым путем, я всегда буду этого ждать. Всегда-всегда! Мы вас любим и помним! Мы всегда с вами!

Эвакуировались с Тимом из центра в три часа пополудни, и как раз попали на выстрелы и пожар… Успела снять.

Мы с Тимом любим пиццу. Но не всегда имеем возможность ее заказывать. Поэтому мы почесали две макушки и решили научиться печь ее дома. Собственно, я подозревала, что основная проблема будет состоять в том, на что кладут начинку, уж с ней-то я как-нибудь разберусь.

К делу я подошла ответственно и скачала из сети книгу «Лучшие рецепты итальянской пиццы». Там на выбор предлагалось аж ТРИ вида теста для основы! Песочное забраковала я – столько масла что в моем, что в Тимкином возрасте отнюдь не полезно. Дрожжевое забраковал Тим. Точнее, он отказался ждать, пока оно подойдет. Осталось третье. Пресное тесто. Я выписала на бумажку рецепт, и мы поскакали его воплощать.

 Тим сидел на столе, болтал в предвкушении ногами и бодро читал мне с бумажки:

- Одно яйцо взбить с… А кто такой «ч.л.»?

- Чайная ложка.

- Вот. Взбить яйцо с ложкой сметаны, 2 ложки…

- «Двумя ложками», – на автомате поправляла я, колотя яйцо об край чашки.

- …майонеза, – не сдавался Тим. – Соль, сахар по вкусу. По чьему вкусу, мам?

- По моему.

- А почему по твоему?

- А ты хочешь попробовать на соль и сахар сырое яйцо со сметаной и майонезом?..

- Нет, – хихичил Тим. – Там написано «взбить», а ты перемешиваешь.

- Бушь умничать – будешь ее сам печь! Что там дальше?

- Добавить стакан кефира и… и… – Тим впал над бумагой в долгий ступор. Я мстительно ждала. Ребенок подумал и прочел. – С какой-то ужасной содой!

- Гашеной, – сдалась я и полезла гасить соду уксусом.

Месиво в чашке радостно вздулось пузырями. Я радостно избила его венчиком еще раз. Тим озвучил мне следующий пункт:

- Подсыпая по ложке, добавить 7-8 столовых ложе муки и замесить крутое тесто.

Первые несколько ложек шмыгнули в тесто как родные. На следующих нескольких меня осенили первые подозрения.

- Тим, ты считал, сколько ложек я всыпала???

- Нет, – огорчился Тим. – Но на густое тесто похоже пока не очень!

Это точно. Тесто можно было смело выпекать как блинчики. Считая вслух, мы с Тимом всыпали туда еще пяток ложек. Выпекать можно было уже оладьи…

- Может, у них были большие ложки? – предположил Тим.

- Или маленькие стаканы? – раздумывала я. – Да и черт с ними, ребенок. Давай еще муки. Будем ждать, когда получится «крутое тесто»…

Настал момент, когда месиво в чашке отказалось принимать в себя муку. Хотя в нем еще свободно проворачивалась столовая ложка. Я посмотрела на Тима, Тим посмотрел на тесто, потом в бумажку.

- Мам! – оживился он. – Тут написано, что готовое тесто надо обжать по бокам, скатать в шар и дать ему полежать под миской.

Я подозрительно сверилась с бумажкой. Прав ребенок. Я посмотрела в чашку и стала густо припудривать руки мукой, надеясь, что тесто не станет сильно противиться «обжиманию по бокам». Ага, сейчас! Оно и не противилось. Оно просто насмерть влипло в мои руки, наотрез отказываясь от них отваливаться. Тим с надеждой подсыпал еще муки. Мы с тестом устроили краткий поединок, муку собрали, но от рук не отлипли. Тим горячо болел за меня, но мне это помогало, как российским хоккеистам в Ванкувере. В итоге я жестоко содрала тесто с рук ножом, придала ему более-менее компактную форму и накрыла миской.

Руки пришлось долго и мучительно отскребать под струей воды в раковине. И я никак не могла понять, почему мой сын не радуется моей победе, а задумчиво рассматривает тесто сквозь прозрачную миску.

- Ты боишься, что оно убежит? – заинтересовалась я его молчанием.

- Нет, – грустно сказал Тим. – Просто я уже прочитал рецепт дальше…

- И? – испугалась я, уже не ожидая от итальянцев ничего хорошего.

- Мама, – помолчав, серьезно сказал ребенок. – Тут написано, что ЭТО надо РАСКАТАТЬ в две лепешки. Мама… Это же нельзя раскатать…

Я была с ним полностью солидарна. Я в красках представила себе, как при попытке следовать рецепту клятое тесто насмерть прилипнет к доске и скалке. Тесто всем своим наглым боком обещало так и поступить. Тим загрустил.

- Спокойствие, только спокойствие! – бодро сказала я. – Сейчас мы применим мозги.

- Твои? – воспрял Тим духом.

- Нет, сына. Электронные. Это надежней.

В результате великого способа по имени «погуглить» была найдена альтернатива раскатыванию. Тесто предлагалость выложить на стол, смазанный растительным маслом, и смазанными же руками растянуть в искомую форму. Мы с Тимом содрали скатерть и засучили рукава – ребенок не собирался упускать такой шанс!

Через четверть часа мы поняли, что в кратких инструкциях не всегда есть только плюсы. Тесто превосходно растягивалось в большую лепешку. Но оно не менее превосходно стягивалось обратно, стоило убрать от него руки. Выглядело и звучало это примерно так:

- Мам, оно лезет! Прямо между рук лезет….

- Держи, Мурзик, сейчас я свой край поймаю и помогу тебе…

- Мам, не надо помогать, твой край вон тоже убегает…

- Я его поймала…

- Но ты другой край отпустила и теперь лезет уже он!..

Вспотев и вспомнив все прилично-произносимые ругательные слова, я таки распялила несчастное тесто по столу. И когда я уже гордо праздновала победу, Тим испортил все мое счастье. Тихонько спросив:

- А как мы будем это на лист перекладывать?..

Опустим звуковое сопровождение перекладывания. Скажу только, что пара не вполне прилично звучащих слов к радости и визгу Тима у меня таки вырвалась. Мы быстро наслоили поверх теста всякой вкусноты, нагрели духовку, и я заученным движением послала пиццу к финальной стадии рецепта.

Тим сидел у духовки с видом футбольного комментатора. Он был страшно горд своим участием в столь сложной процедуре и, в отличие от меня, был неисправимым оптимистом. Через двадцать минут, когда дом наполнили упоительные запахи, а Тим уже не подпрыгивал от нетерпения, а постанывал, я вырубила печку и вынула пиццу.

Знаете, что я вам скажу… Пицца – это удивительно вкусное блюдо. Что-то в ней такое есть… Сыр этот тянущийся… Помидорки жареные… И вообще вся эта прогретая разноцветная вкуснотища… Прелесть просто!

Даже если есть ее, переложив на здоровые ломти белого хлеба…

А этот свой жареный сухарик пусть итальянцы сами едят!

Пока сердце бьётся!..

Посмотрите в глаза этому мальчику.

Алону Израеву – всего пять лет. Каждый из нас, увидевших эту листовку, – это его шанс. Самый важный шанс. Шанс выжить

Алону нужна пересадка донорского сердца. Его диагноз – дилятационная кардиомиопатия. С каждым днем его сердце растягивается в размерах и теряет свои функции. Другого пути, кроме пересадки, у Алона нет. Сегодня уже есть клиника, где хотят и уверены, что могут, провести эту операцию. В немецком городе Бад Ойенхаузен уже спасли российского малыша с таким же, как у Алона, диагнозом. И это заставляет счастливо, с надеждой, улыбаться – пока не знаешь сумму, которая необходима на операцию.

500 000 евро.

В эту сумму, кроме стоимости самой операции, входят средства на дооперационное обеспечение ребенка так называемым “искусственным сердцем”, если это потребуется (продолжительность мероприятия невозможно предопределить – всё будет зависеть от временного промежутка между отказом родного сердца Алона и появлением подходящего для него донорского) и послеоперационное поддерживающее наблюдение в течение примерно одного года.

Не вздрагивайте. Не качайте головой. Да, 500 000 евро – это огромные деньги. Но мы – огромная страна. Каждый, даже самый крошечный вклад станет той каплей в море, которая спасет маленькую жизнь. Родители Алона готовы на все, чтобы спасти своего сына. Фонд «Детские Сердца» помогает Алону ездить на обследования в Германию. Клиника делает все возможное, чтобы сердце Алона смогло дождаться операции.

Осталось только собрать необходимую сумму. Жизнь, тем более жизнь ребенка, – бесценна. В случае с Алоном она имеет вполне конкретную цену. Его родители уже прошли одну страшную трагедию – от того же диагноза, что поставлен сейчас Алону, в семь лет умерла его родная сестра Роза. Тогда операция сделана не была.

Давайте сделаем все возможное, чтобы успеть сегодня. Каждый из нас, каждый небольшой вклад – это время, которое выигрывает Алон в этой страшной борьбе. Борьбе за каждый удар сердца. Пока сердце бьётся…

ДЛЯ РОССИИ:

Яндекс Кошелёк: 41001366371947

Сбербанк:

Реквизиты банка получателя:
Калининградское ОСБ 8626, г. Калининград
БИК 042748634
К/с 30101810100000000634
Реквизиты получателя:
ИНН получателя, если он присвоен ( НЕ ПРИСВОЕН)
Номер счета получателя – 42307 810 5 2001 0965802
Получатель Чабаненко Инесса Валерьевна

ДЛЯ УКРАИНЫ:

Получатель: ПриватБанк
Наименование банка: ПриватБанк
Номер счета: 29244825509100
МФО: 305299
ОКПО: 14360570
Назначение платежа: для лечения Алона Израева
Кому: Рубан Раиса Сергеевна
Для пополнения на карту : 6762 4620 3835 1463

ДЛЯ ПЕРЕВОДОВ В ГЕРМАНИИ И ЕВРОПЕ:

Ein Recht auf Leben e.V.
Konto 6200102500
BLZ 47260121 Volksbank Padeborn.
IBAN: DE53472601216200102500
BIC: DGPBDE3MXXX
VWZ (назначение платежа): Israev Alon

PayPal (интернациональная система электронного перевода денег):
адрес – ein-recht-auf-leben@web.de
Назначение платежа: Israev Alon

WebMoney Благотворительного Фонда “Наташа” (http://www.nurm.ru/Israev-Alon.html)

Вы можете воспользоваться платежной системой Webmoney с пометкой “на лечение Алона Израева”

Webmoney
E 243071491407
R 225033892557
Z 224079935414
B 305469428008

***

Я написала эту листовку, когда узнала о трагедии этой семьи.

Ребята, мальчик – из Астрахани. Да, россиянин. Да, нам сложнее отсюда переводить деньги. Но не бывает чужих детей тогда, когда речь идет о спасении жизни. Любая, самая небольшая помощь, – это еще один евро из тех необозримых пока 500 000. Нас множество – добровольцы из Израиля, России, Украины и Германии борются сейчас за то, чтобы Алон жил счастливо и долго. Они расклеивают листовки, они рассылают сообщения, они обращаются за помощью ко всем, кто может сделать хоть что-то. Вот здесь – сайт Алона, где обо всем написано подробнее.  http://www.help-alon.ucoz.ru/index/0-2 Там есть и ссылки на историю Алона на других ресурсах.

Я прошу у вас помощи. Есть все медицинские документы. Есть разрешение родителей малыша на любое распространение информации о нем и фотографий в СМИ.

Я знаю, что многие сейчас пользуются социальными сетями. Если бы кто-то из вас мог разместить на своих страницах информацию об Алоне! Разослать своим контактам, написать на стене, дать ссылку в подписи или на блоге.

Пожалуйста, хорошие мои! Любая ваша помощь… Нас много. Так много, что если мы постараемся – страшная беда обязательно отступит.

Я так зарисовку соберу по всем заведениям города…

 Ужинаем. Приличный тихий ресторанчик.

 За соседним столом – двое немолодых мужчин. Подзывают официанта:

- Принеси водочки, друг! Только знаешь, такой… Чтоб запотевшая вся была…

 Официант, не моргнув глазом и без паузы:

- Запотевшей нет! Есть «Медведь» и «Хлебная дорога»…

Пригласили меня сегодня на свидание. Ничего выдающегося, никаких фраков с бабочками, обычный ужин в китайском ресторанчике. Когда я собиралась на ужин, мама с Тимом сходили к маме принести Масяне мои извинения за ее грядущий одинокий вечер и заодно – пардон! – убрать за ней горшок. Вернувшись, моя семья застала меня уже буквально на пороге, и вслед радостно известила, как идиллически они попили кофе вместе с Масяней. Которая первый раз в своей кошачьей жизни вдоволь нализалась сгущёнки. Я порадовалась за Масю и двинула в свет.

Посреди вечера мое свидание плавно перетекло во встречу старых друзей моего кавалера. Друзей было много, они были активные, а главное – все они страшно любили джаз. Разный всякий джаз вообще и тот, который сегодня будут играть в одном из клубов, – конкретно.

Я, наивная душа, сильно тёмная в музыке, опрометчиво приняла приглашение посетить концерт вместе с компанией. Лучше б я еще порцию рыбы в китайке слопала… Я б тогда просто лопнула и все дела. Это было бы куда гуманнее…

Вы любите джаз? Закройте к лешему эту страницу. Вам дальше читать нельзя. Вы меня потом любить не будете… Или наоборот – очень будете любить. В особо извращенной форме.

Вы не очень знаете, что такое джаз? Какие вы счастливые! Сейчас я вам коротенько обрисую все, что вас ожидает.

Во-первых, сразу на подходах к клубу сделайте две вещи. Отключите телефоны и снимите серьги. Телефон все равно впустую разрядится от звона, который вы ни фига не услышите. А от серег будет отражаться звук и бить вам прямо в уши. Ушам и так предстоит веселый вечер, и нечего его усугублять.

Во-вторых, если у вас есть сумка, шубка и шарфик, заранее придайте этому всему какую-нибудь очень компактную и очень плотную форму. Мне лично вспомнились такие целлофановые обертки для багажа из заграничных аэропортов. 10 баксов за чемодан. Ей-богу, не отказалась бы. Зачем вам оно упало? Затем, что в клубе, конечно, будут вешалки. Вы даже легко их опознаете. По колышущимся и падающим вниз горам чужих пальто. Почему бы не оставить это все спокойно на диванчике за столом? Наивные! Потому что вам предстоит сорок раз за вечер рысью сбегать к барной стойке – в момент исполнения особо злостных вещей именно там собирается весь свет клуба. Свет будет орать, выть, свистеть и всячески восторгаться.

Для того, чтобы попасть в унисон со светом, есть нехитрое правило: каждый раз, когда вам особенно остро захочется взвыть, зажимая уши, надо хлопать, улюлюкать и требовать «добавить бас». Подо мной танцевала джагу-джагу несчастная барная табуретка, и я подозревала, что добавленный по просьбам трудящихся бас нас коллективно опрокинет под стойку. И никто даже не удивится. Все решат, что мы упали от восторга.

В-третьих, попить и поесть не забудьте ДО мероприятия. Нет, там отличная кухня. И приветливые официанты с радарами в ушах, которые отлично вас услышат. Просто когда вы энергично наляжете на мороженое с ликером посреди очередного шедевра (а не-шедевров там не играют!), на вас посмотрят, как Ленин на буржуазию. А когда вы в наступившей паузе потянетесь к стакану с коктейлем, в самый неожиданный момент этот милый садист за установкой ударит в свои медные причиндалы, и вы ткнете себе трубочкой в глаз. После чего сделаете вид, что вырвавшееся у вас нехитрое слово на букву «б» было явным свидетельством вашего необычайного пиетета перед умением музыкантов.

В-четвертых, не вздумайте, я вас заклинаю, похвалить ту единственную узнанную вами песню, которой пошла на пользу джазовая обработка. Всенепременно окажется, что как раз в ней клавишник сфальшивил, бас был электронный, ударник пропустил такт, а вокалист вообще не джазмен и понятия не имеет, как именно это поют.

К концу вечера, когда вы окончательно почувствуете себя плебеем и слоном в посудной лавке, далеким от высокого искусства, окажется, что концерт был не так чтобы очень, поэтому нет ничего удивительного, что вы не прониклись. Да и вообще, классик-джаз очень тяжел для восприятия в такой атмосфере, да еще в таком исполнении. Но вот через неделю в другом навороченном клубце будет играть вон тот в черной футболке, который вообще гений!!! Хотите послушать гения и другой стиль джаза?…

Поставьте мне памятник. Я сумела отказаться, никого не обидев и всех насмешив. В тот момент я сумела бы отказаться, даже если бы неправильная формулировка этого отказа грозила Третьей Мировой войной…

А дома… О, дома вас встретят родственники. Если они такие же, как мои, вы на сон грядущий после джаза еще услышите поучительную историю, мораль которой такова: не надо кормить сгущенкой кошку, с детства привыкшую только к сухому корму, даже если вам и ей этого очень хочется! Потому что вряд ли вам хочется потратить массу времени на искоренение последствий разного характера, которые за этим объедением последуют. Причем последуют они с обоих сторон кошки, в точности в соответствии с тем анекдотом про людоеда, после внесения в меню которого у вас все равно остается минимум ДВА выхода. Я вас уверяю, сгущенка нашла оба…  

И только краткий пересказ моего джазового вечера немного утешил мою маму в свете ожидающих ее трудовых подвигов…